Во время путешествия по древним монастырям Северо-запада, мне в руки попала книга об истории одной обители, которая начиналась со слов: «В 988 году торжествующая языческая Русь принимает христианство…». Вот об этом торжестве в книге и пойдет речь.

Христианство пришло на Русь к началу расцвета язычества, когда оно не только не успело изжить себя, но и не достигло своего апогея, в отличие от язычества Греции и Рима, которое на момент христианизации переживало свой закат. И в отличие от язычества племен, населяющих Европу, где оно не доросло до зрелого пантеона богов, свойственного временам образования государства. Вот поэтому и несли на Русь крещение «огнем и мечом», вот поэтому и уничтожали все следы «мудрости волшебной», стирая даже память о ней со страниц истории. И горели на кострах кощунники – те, кто мог поведать народу «мифы Древней Руси», сказки о богах.

Можно бесконечно говорить об исторической необходимости принятия христианства князем Владимиром, и о его вкладе в русскую государственность. А между тем, христианство принесло нам рабство, которого не ведала языческая Русь, и не спасло от феодальной раздробленности и княжеских усобиц. Самодержавие же вернулось в Россию только через пятьсот лет после христианизации Руси, когда церковь, наконец, сумела отбросить народ во тьму безграмотности, голода и болезней – самых надежных спутников уверенного управления народами. Церковь узурпировала право быть центром культуры и просвещения, врачевания и естественно-научной мысли, и в то же время стала самым крупным феодалом-землевладельцем, имея в собственности несчетное число крепостных «душ».

Эта книга – не исторический роман, и не надо искать в ней конкретного времени и места действия.

Северный ветер толкал сани вперед, пока дорога вела с севера на юг, но стоило достигнуть поворота на восток, метель завертелась бешеной каруселью: ветер летел вдоль берегов и задувал со стороны леса, поднимая в воздух снежные воронки. Дамиан кутался в медвежьи шубы, натягивал на голову широкий капюшон, но холод полз в каждую щелку, и пронизывал шубы насквозь, и шевелил мех, поднимая его дыбом. Послушник нахлестывал лошадей, с трудом передвигающих ноги по глубокому снегу, и поминутно оглядывался назад: в глазах его архидиакон разглядел ужас. Вой ветра мешал спросить, что так напугало послушника.

Смеркалось. Дамиан не сразу заметил, как темнеет небо в снежной пелене, а когда понял, что через несколько минут на реку спустится ночь, у него самого по спине пробежали неприятные мурашки. То ли послушник заразил его своим суеверным страхом перед зимней ночью, то ли его напугало одиночество в мутной круговерти, то ли грохот ветра в лесу и свист поземки под полозьями саней… Но мех на шубах шевелился, и Дамиану показалось, что звери, с которых были содраны эти шкуры, оживают, ежатся от холода и скоро поймут, что под ними, прячась от мороза, лежит живая, съедобная плоть.

Ветер сбивал лошадей с ног и грозил опрокинуть сани, и в его шуме Дамиан слышал далекий сатанинский смех, похожий на грохот падающей крыши горящего дома, и раскаты этого хохота заставляли волосы на голове шевелиться, и холодный пот выступал на лбу и покрывал челку ледяной коркой. Кони надрывно ржали, но бежать не могли, увязая в снегу. Метель все туже стягивала сани в снежной воронке: ни берегов, ни пути впереди не было видно, и послушник, вцепившись в вожжи, начал громко и отчаянно выкрикивать:

- Отче наш! Иже еси на небесех! Да светится имя твое!..

В другом случае Дамиан бы рассмеялся над ним, но на этот раз ему было не до смеха – над послушником хохотал ветер, хохотал зычно, и хлопал в ладоши: Дамиан видел его хохочущее, торжествующее лицо.

Это колдун. Мысль прорезала пространство и острой занозой впилась в висок.
- Да приидет царствие твое… - прошептал архидиакон непослушными губами, - да будет воля твоя…

И вдруг понял: Бог не слышит их. Они одни в этой снежной пелене. Они, их перепуганные, усталые кони – и колдун, хохочущий и швыряющий в сани ветер и снег. И шкуры убитых зверей, грозящие вот-вот обрести плоть и кровь.
Зачем он убил колдуна? Что менялось с его смертью? Так хотел авва? Но авва сидит за толстыми стенами Пустыни, в теплой просторной настоятельской келье, а Дамиан едет вдоль темного леса, и ветер грозит похоронить его в снежной могиле, и смеется над его страхом, и над его молитвами.

Зачем он убил колдуна?

- И остави нам! Грехи наши! – кричал послушник, - Яко же и мы! Оставляем должникам нашим!

Грехи? Со времен приютского детства грех Дамиан понимал, как нечто мелкое – мешающее жить обязательство, о нарушении которого могут прознать иеромонахи. Разве убийство колдуна было грехом? Да нет же! Проклятый язычник, заслуживший костер! Он сейчас горит в аду! Он не может быть ветром, метелью, заснеженным небом! Или… или…

Дамиан сполз на самое дно саней и укрылся с головой, зажимая уши – чтобы не слышать хохота, похожего на гром падающей сгоревшей крыши. Но губы сами собой шептали:

- И остави нам грехи наши… И остави нам грехи наши…